Над чем работаю: постпостмодернистская концепция мира и личности

04.01.2016 09:15

Постпостмодернистская концепция мира и личности 

Основные представители постпостмодернизма: Л. Фидлер, Дженкс Ж-Ф. Лиотар, Ж. Делез, Ф. Гуаттари, М. Фуко, Ж. Деррида, в России Н.Б. Маньковская[[1]], В. Курицын[[2]] и др.

Основные черты постпостмодернизма:

технообразы, виртуальная реальность, транссентиментализм –художественно-эстетические феномены, которые подтвердили в 90-е годы ХХ века некоторые из высказывавшихся ранее гипотез о возможной эволюции постмодернизма в XXI веке;

всемирная паутина Интернета, расширившая эмблематику сети, лабиринта и ризомы;

идеи «мерцающей» эстетики (Д. Пригов, В. Ерофеев), «транс-» и «прото-» как черт нового периода развития эпохи постмодерности (М. Эпштейн),  эстетического хаосмоса как порядка, логоса, живущего внутри хаоса (Ж. Делёз, М. Липовецкий), конца «героического» периода постмодернизма и перехода к мирной жизни (В. Курицын) поверяются ныне самой художественной практикой.[[3]]

Постпостмодернистская антропология констатирует изменчивость понятия «человек», связана с концепцией децентрации субъекта, исходящей из демонтажа личности. Современные науки о человеке раскрывают разные его стороны, что приводит к осознанию множественности человека, но, чтобы учесть все аспекты его характеристик, необходимо все самые важные его ипостаси деиерхаизировать.

Л. Фидлер, разрабатывая проблемы постпостмодернизма, берет за основу тезис о «стирании границ» между «массовостью» и «элитарностью», что, во-первых, будет способствовать единению публики и художника, а во-вторых – чисто «физически» расширит возможности литературы и такое положение вещей как акт обретения свободы. Провозвестниками последней объявляются Р. Барт, Борис Виан и Норман Мейлер, раньше других соединившие массовое и элитарное. Кроме уравнивания массового и элитарного, Л. Фидлер считает необходимым уничтожить различие между чудесным и вероятным, формировать отношения не между автором и текстом, а между субъектом и миром. Художник становится двойным агентом: в массовом он представляет элитарное, а в элитарном – наоборот – массовое, и также в чудесном – вероятное, в вероятном – чудесное.

Ж-Ф. Лиотар для характеристики культуры вводит понятие «паралогию» – как разноголосие, разногласие постпостмодернистского знания, а не консенсус. Теория языковой агонистики развивается в «Распре». Конфликт между режимами предложений возникает, когда какое-то предложение произнесено – точнее, «случается» (arrive) в смысле «события», – и следует избрать продолжение. Отдавая предпочтение тому или иному режиму (в рамках одного и того же жанра или переходя к ка­кому-то другому жанру), неизбежно совершают несправедливость по отношению к иным, нереализованным, возможностям дальнейшего «нанизывании» цепочки предложений. Конфликт между различными режимами внутри одного жанра разрешим благодаря судебной процедуре – «тяжбе» (litige). «Распря» (differend) между различными жанрами дискурса неразрешима в принципе: для них нет и не может быть никакого единого метаправила. Таким образом, нет ни­какого языка вообще, языка как такового (разве что в качестве объекта некоей Идеи) – лишь разнородная совокупность конфликтующих языковых практик. Для избежания несправедливости нельзя отказаться  от выбора продолжения, молчание – тоже продолжение. Ж-Ф. Лиотар предлагает следующую «философскую политику»: свидетельствовать о распре, не позволять рассматривать ее в качестве тяжбы (несправедливость в этом случае удваивается, поскольку выдается за справедливое реше­ние, вынесенное судебной инстанцией), не допускать возникновения непреодолимого разрыва между двумя жанрами дискурса, когда не­возможно найти ни одной общей идиомы, чтобы, по крайней мере, рассмотреть непоправимый «ущерб» (tort), наносимый одним из жанров другому, как «урон» (dommage), в принципе поправимый, ибо в случае возникновения подобного разрыва до распри, о которой следовало бы свидетельствовать, дело и не доходит: происходит простое истребление (Освенцим).[[4]] Философ обязан помочь найти свою идиому тому, кого господствующий жанр дискурса обрек на молчание. Он обязан бороться против попыток одного жанра подчи­нить все прочие, против тотализующих и тоталитаристских тенденций. Нам надле­жит не поставлять реальность, но изобретать намеки на то, что мыслимое, но не представлено.[[5]] Ж-Ф. Лиотар утверждает, что все культуры до эпохи Просвещения содержали наррации с разными дискурсивными установками, но с эпохи Просвещения началось время метанарраций: появилась уверенность в истинности текста как такового, в том, что мир может быть описан универсальным языком и этот язык может диктовать свою волю остальным типам нарраций. Воля быть «главным» – «тоска по метанаррации». Вслед за уверенностью в истинности идет уверенность в справедливости своих устремлений. Цель заключается в состоянии паралогичности.[[6]]

 

Читать статью дальше. (кликните для показа/скрытия)
Чарльз Дженкс называет следующие особенности постпостмодернизма, исходя из своих занятий архитектурой: обращение одновременно к массе и профессионалам – «двойное кодирование», считая, что будущий житель дома должен стать и проектировщиком. Очень важная для постмодерна идея контекстуализации. Архитектор должен как можно тщательнее учитывать все местные особенности и особенности местности, создавать многослойные, многовариантные проекты. «Радикальный эклектизм», характерный для постпостмодернизма, в выборе стилей, равноправное существование любых архитектурных ходов, если они органично вписываются в целое, своеобразный плюрализм. Ж. Делез и Ф. Гуаттари[[7]] вводят понятие «грибница на место древесной модели мира – ризома – особая грибница, являющаяся как бы корнем самой себя. Они вводят три типа «книг», три типа отношений между «сознанием» и «не-сознанием»: Первый тип (древовидный) – это книга-корень, дерево уже есть образ мира, или корень – образ мира-дерева; Второй тип: корневая система или мочкообразный корень, где главный корень выкинут или его кончик разрушился, породив множество бурно развивающихся вторичных корней, прошлое и будущее, как возможное. В текущем пространстве оно как бы разрушено, для его нового обретения вводится дополнительное, «следующее» измерение, каковая операция тоже есть род становления в метапозицию; [[8]] Третий вариант: ризома. «Нужно создать множество, не вводя каждый раз новое, более высокое, измерение, – но напротив, гораздо проще: благодаря сдержанности в отношении тех измерений, которые уже есть». «Нет ни единой оси для объекта, ни единства, разветвляющегося в субъекте».[[9]] Древесная модель мира представляет из себя «кальку», предполагая существование чего-то подвергаемого копированию: эйдоса, Логоса, гиперозначаемого. Ризому авторы уподобляют «карте» с ее разомкнутостью, принципиальной незавершенностью, продолженностью, отсутствием краев. Карта, свободная в выборе масштаба, может в принципе совпадать с реальностью, демонстрируя при этом кратковременность и условность такого совпадения; кроме того, принципиально невозможна идеальная карта: всегда остается обширная зона для различения подробностей, для бесконечных знаковых игр.[[10]] Р. Барт[[11]] считает, что источник текста располагается не в письме, а в чтении. В произведении можно прочитать множество смыслов в зависимости от установок воспринимающего, и это тот уровень произведения, который Р. Барт назвал уровнем Текста, этим понятием «текст» Р. Барт обязан Ж. Деррида и Ю. Кристевой. Философическая концепция Ж. Дерриды о деконструкция и фаллологоцентризма выходит за рамки идей, силлогизмов, утверждений. Не менее чем «смысл» говорения, важны механизмы говорения. «Деконструкция» не столько учение о мире, сколько учение о том, как следует обращаться с миром. Своя деконструкция у каждого субъекта, к тому же тип деконструкции зависит от свойств объекта. Общая стратегия деконструкции связана с двумя основными ходами: Первый ход заключается в том, чтобы опрокинуть или перевернуть существовавшую иерархию, гегемонию, которая задается бинарной оппозицией. Но вместе с тем диалектика переворачивания или опрокидывания не предполагает никакой перемены самой структуры. Второй пункт заключается в том, чтобы преобразовать структуру, чтобы обобщить понятие.[[12]] В. Курицын, рассуждая о термине «постпостмодернизм», отмечает, что корректнее было бы говорить, например, «постсовременность», так как постсовременность – это состояние, в котором субъект теряет некую адекватность течению времени, ситуация, предполагающая возможность «одновременного» нахождения в разных временах и, кроме того, наступающая после Нового времени постсовременность, указывает на исчерпанность проекта Нового времени.[[13]] Постпостмодернизм разрабатывает две линии критики нововременного мышления: одна создает художественное видение мира с использованием научных средств в сочетании с антиметафизическими, антиромантическими, пессимистическими установками (Ж. Батай, Ж. Лакан, М. Фуко), другая – философская, но подрывающая метафизическое мышление (М. Хайдеггер, Ж. Деррида). В. Курицын называет следующие черты постпостмодернизма: – опыт практической шизофрении; – натурального раздвоения личности; – «многоуровневое» письмо; – тексты, заключающие в себе несколько историй, как бы предназначенных для разного типа читателей («Имя розы» У. Эко: напряженная приключенческая история соседствует со сложными теологическими разборами); – М. Фуко поднимает вопрос о смерти автора, об авторстве слов, произнесеном в тексте; – виртуальность мира эпохи постмодернизма, феномен «Двойного присутствия» и текст апеллирует как минимум к двум типам потребителя: элите и массе, а в более сложном варианте Фидлера – и о том, что художник представляет одновременно мир «реального» и мир «чудесного»; – имманентность, интерфейсность, интертекстуальность, шишковидная железа и трансформеры. Преимущественное внимание к контексту, интерес к маргинальным практикам и жанрам, кризис авторства, шутки о почте и си-эн-эн; – постмодернистский художник всегда находится в нескольких «плоскостях», у него нет четкого топоса, нет «точки опоры» и не может быть «точки зрения», сознание его всегда в какой-то мере раздвоено.[[14]] «Такое понятие выглядит достаточно нелепо и пародийно – очевидно, выглядеть так и является одной из его задач. Такая насмешка над обобщениями и широкими теоретизированиями. Пост-пост, заведенный механизм насаживание подобного, утешает эпоху: ведь новая категория – это революция, так пусть длится стаpая».[[15]] Описанная ситуация с личностью и обществом в современную переходную эпоху может породить два подхода, которые описал С. Хоружий: «С глубокой древности, уже и в дохристианских обществах, во времена крупных потрясений и перемен всегда возникали две позиции, противоположные друг другу, но равно типичные и распространенные. Одна из них, позиция невозмутимой отрешенности, была классически выражена Экклесиастом: Ничтоже ново под солнцем! … На другом полюсе – реакция возбужденного сознания, что склонно, напротив, преувеличивать масштабы событий и перемен, видеть в них мистический – а часто и мистифицированный, фантастический – смысл; в христианскую эпоху этот смысл обычно бывал апокалиптическим, эсхатологическим. Современное христианское сознание демонстрирует обе эти традиционные тенденции». [[16]] Но ни один из них не дает выхода из тяжелого антропологического кризиса, ценности и устои прежних эпох продолжают разрушаться, что приводит нас к констатации неконструктивности данных подходов к кризисному состоянию переходной эпохи, поиску других подходов к решению проблемы переходного периода. Такие решения мы находим в православной концепции переходности.
[1] Маньковская, Н.Б. Эстетика постмодернизма. / Н.Б. Маньковская. – СПб.: Алетейя, 2000. – 347 с.; Маньковская, Н.Б. «Париж со змеями» (Введение в эстетику постмодернизма). / Н.Б. Маньковская. – М.: Российская Академия Наук, Институт философии, 1994. – 220 с.
[2] Курицын, В. Русский литературный постмодернизм. [Электронный ресурс] / В. Курицын. – Режим доступа: https://www.guelman.ru /slava/postmod/0.html.
[3] См. Маньковская, Н.Б. Ук. соч. – С. 307.
[4] СМ. Курицын. Русский литературный постмодернизм. / В. Курицын. – https://www. guelman.ru/slava /postmod/0.html. – С. 306.
[5] См. Lyotard, J-F. The postmodern explained. /J-F.Lyotard – Minneapolis: University of Minnesota, 2003. – P. 15. (перевод наш – Н.Б.)
[6] См. Lyotard, J-F. The postmodern explained. /J-F.Lyotard – Minneapolis: University of Minnesota, 2003. – P. 17-18. (перевод наш – Н.Б.)
[7] Deleuze, G. A thousand plateaus: capitalism and schizophrenia. / G. Deleuze, F. Guattari. – Minneapolis, University of Minnesota Press, 2007. – 612 p.
[8] Deleuze, G. Ук. Соч. – p. 5.
[9] Deleuze, G. Ук. соч. – p. 11.
[10] Deleuze, G. A thousand plateaus: capitalism and schizophrenia. /G. Deleuze, F/ Guattari. – Minneapolis, University of Minnesota Press, 2007. – p. 14.
[11] Барт, Р.Избранные работы: Семиотика: Поэтика: Пер. с фр. / Р. Барт. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г.К. Косикова. – М.: Прогресс, 1989. – 616 с.
[12] См. Курицын, Русский литературный постмодернизм. [Электронный ресурс] / В. Курицын. – Режим доступа: https://www.guelman.ru /slava/postmod/0.html.
[14] См. Курицын, В. Русский литературный постмодернизм. [Электронный ресурс] / В. Курицын. – Режим доступа: https://www.guelman.ru /slava/postmod/0.html.
[15] Курицын, В. Ук. соч.
[16] См. Хоружий, С.С. Кризис европейского человека и ресурсы христианской антропологии: Доклад на международной конференции «Дать душу Европе. Миссия и ответственность Церквей». 3-5 мая 2006 г., Вена. [Электронный ресурс] / С.С. Хоружий. – Режим доступа: https://synergia-isa.ru/lib/lib.htm. – С. 1.